таясь вырвать чучела из их рук, и ругал самодура Реза-
нова, перейдя от волнения на немецкий. Кончита, стоя у
бизань-мачты, плакала горькими слезами – ей было жаль
чучела, её глубоко ранила грубость жениха и нанесённое
ей оскорбление. А гости и моряки со шканцев наблюдали
за непонятной им сценой.
Когда последнее чучело плюхнулось в воду, Георг по-
дошёл к Резанову. Он был мрачным, как и его голос:
– Господин камергер, ваш поступок не делает вам чес-
ти. Вы погубили всю мою коллекцию и оскорбили меня и
свою невесту. Долг чести требует, чтобы вы ответили за
это на дуэли, но я знаю, что вы откажетесь, сославшись на
запрет императора. А поэтому я ничего не нахожу друго-
го, как покинуть вас и более с вами не встречаться. Если
вы не будете возражать, я перейду на «Авось»…
– Пошёл к черту! – грубо оборвал Георга Резанов, –
убирайся, куда хочешь! Давыдов! – позвал он командира
«Авось», – отправь Лангсдорфа с его барахлом к себе на
тендер, и пусть не показывается мне на глаза.
– Прощайте! – сказал в ответ Георг и направился к тра-
пу, а Резанов, подавив в себе гнев, подошел к плачущей
Кончите и, обняв её, повёл на шканцы.
– Господа, – обратился Николай Петрович к недоуме-
вающей публике, – произошло небольшое недоразуме-
ние: я хотел вас пригласить к себе в кают-компанию на
кофе, но там стоял такой смрад от этих чучел, что я ве-
лел выбросить их за борт. Господин Лангсдорф вздумал
воспротивиться этому, но я не потерплю неповиновения
у себя на борту. Давайте праздновать!
Веселье продолжалось. Но Кончита была хмурой и
неразговорчивой. Она не могла простить Резанову его
поступка.