Оказывается, мы герои. Своего сына ротный назвал Леонидом, а
мне, с барского плеча, объявили отпуск на родину. Лежим в санчас-
ти и восстанавливаемся. У меня почти все в порядке за исключением
сломанного пальца, с Ленчиком — печаль: двусторонняя пневмония.
Он в полубредовом состоянии и, наверное, выкарабкается не скоро.
На его тумбочке нетронутая еда и раскрытое письмо из Николаева от
Жанночки. Ленчик третий день молчит, не хочет поправляться. Тает
на глазах. Беседы не беседует. Тупо молчит.
— Тебе надо что-то сожрать. — Наши кровати рядом, и меня раз-
дражает гнетущая тишина. Хочется каких-то звуков. — Так ты никогда
не выкарабкаешься…
— Она от меня сбежала. — Голос хриплый и спокойный.
— Кто?
— Жанка.
— Куда сбежала?
— Не куда — к кому.
— К кому?
— К жлобу какому-то николаевскому.
— Замуж вышла?
— Нет, только собирается. Вон почитай.
У меня в руках письмо николаевской барышни. Круглый безволь-
ный почерк, жестокие слова. Это почти литература, открытые эмоции
и внутренний ритм прозы. Законченная логическая конструкция.
Леня, Леня, Леня…
Когда все это прочтешь, не совершай поступков. Не убегай из ар-
мии — станешь дезертиром и тебя посадят. И не вздумай, как пацан,
стреляться в карауле — я тебя перестану уважать. Будь умницей и слушай
меня внимательно.
Ты понял?! Слушай внимательно. Очень внимательно.
Я… я тебя бросила. Я от тебя сбежала. Сбе-жа-ла. Момент выбрала
подходящий и сбе-жа-ла. Ты в армии, связан по рукам и ногам, поэтому
не сможешь никуда дернуться. И не дергайся. Смирись.
Я все про тебя знаю. Я знаю про твой детский энурез, про то, что ты
два года занимался боксом только для того, чтобы избить моего ухаже-
ра, ты… ты весь для меня как на ладони. Твои костюмы, галстуки висят 52
у меня в гардеробе, твоя боксерская груша до сих пор валяется посре-
ди комнаты, и я запинаюсь об нее спросонок каждое утро. Неделю назад
больно упала, расплакалась и… и все поняла. Все поняла. Слушай и не
дергайся.