Это пацан. Красный червячок. У нас кончи-
лись чистые пеленки, и мы заворачиваем ребенка в больничный халат 47
Елизаветы. Возимся долго и совсем про нее забыли. Она закрыла глаза
и не дышит.
— Держи, — Ленчик сует мне в руки сверток с ребенком и берет ее
пульс, — живая… устала… пуповину до госпиталя довезем…
Через сорок минут доехали. Сидим в приемном покое. Седой
майор-гинеколог и молоденькая акушерка долго осматривают мать и
ребенка. «Повезло, повезло вам, хлопцы. Пять лет дисбата на двоих я
б вам обеспечил, если б не довезли…».
Подходим к машине. Что делать? Я не знаю, что делать. Я опять не
умею ездить на машине. Я ее просто боюсь. Боюсь этого железа. У меня
нет «ремесла под ногтями», я не донес своей Тайны к людям, совсем не
донес…
— Пойдем куда-нибудь, запузырим, — Ленчик поправляет ремень
и тревожно оглядывает главное здание госпиталя, — машину кинем
на КПП, у меня здесь земляк, целый прапорщик… Тут где-то рядом у
камрадов гаштет. Есть повод навестить…
Оставляем «уазик» прапорщику. У меня в кармане 70 советских
рублей. Это целое состояние в Германии. Бабушка прислала на день
рождения. Курс обмена к марке — один к трем. Можно жить две неде-
ли, не вылезая из гаштета. Надо идти.
Гаштет — придорожная немецкая кафешка, что-то вроде русско-
го трактира или деревенского шинка. Здесь кормят и наливают. Ка-
пуста, свиные сосиски и… берлинская водка — совершенно вонючий
шнапс.
— Ну, давай, — Ленчик опрокидывает в себя маленькую рюмку.
Легко, даже кадык не дернулся. С трудом вталкиваю свою и запиваю
пивом.
— Слушай, а зачем ты мне плел, что ничего не можешь, что дан-
тист?.. — жирная свиная сосиска брызгает под моим ножом.
— А я действительно не умею, — Ленчик прикуривает и выпускает
дым в сторону, — зачет по акушерству сдал на халяву. Деревья подрезал
на даче у преподавателя.