Среди нас есть экземпляры, которым 25 лет. Если они в этом году не успеют от дать свой долг Родине, то по закону уже никогда его не отдадут. Родина им простит.
У меня теплится надежда, что я тоже вернусь домой. Здесь плохо
кормят и нет моих пластинок. Стриженая голова мерзнет на апрель-
ском ветру. Хочется назад… к людям.
Призывной пункт в Новосибирске — это заброшенный стадион.
Народ расположился на травяном газоне футбольного поля и трибу-
нах. Лениво едят свою тушенку, болтают, играют в карты. С интервалом
час-полтора на крыльцо выходит потрепанный лейтенант с бумагами
и выкрикивает какие-то фамилии. Вот он опять выполз, вытаскивает
из кармана мятую бумажку, долго в нее пялится. Видно, что пьяный.
— …Гаврилов, — покачивается, озирает толпу, — ком цу мир.
Все. Надо идти отдавать долги.
Армия — не очень хорошая страна. Мало альтернатив, много
ритуализма. Нужно постоянно отдавать свою честь. Я служу в Вюн-
сдорфе — столице оккупационного края. Здесь штаб главкома груп-
пы войск и вся его обслуга: комендантский полк, спортрота, ансамбль
песни и пляски ГСВГ, какой-то спецназ и вертолетчики. Все ходят
строем, даже танцоры.
Лейб-гвардия, придворный гарнизон, жесткая мелочная опека
жизни. Никакой дедовщины, страдают все. Генералов больше, чем
солдат. В общем, невесело, совсем невесело.
Сегодня праздник, который продлится целую неделю. Все уехали
на север, в Магдебург. Очередные штабные учения. Гарнизон вымер.
Ни одного чиновника в лампасах. Я целый сержант, и потому оставлен
здесь за главного дежурить по части. У меня есть караул в 24 человека,
фельдшер, 8 больных в санчасти и тяжелый обнаглевший повар.
Повар готовить не хочет, ему две недели до дембеля. Пьет целыми
днями в большой печали, и к плите его не поднять. Мы ходим в столо-
вую к вертолетчикам. Омлет, отбивная и разные салаты — здорово.
Тишина. Пустой плац и серые казармы.