которые они пережили в прошлых жизнях. А в нашем корабельном
краю ситуация вообще отвальная была…
— В девятнадцатом веке здесь было очень мало теток…
— Вот, вот. Поэтому, чтобы всем хватало, была традиция — де-
литься барышнями…
— Это как?
— Очень просто. Уходит селянин в Николаев на промысел, под-
работать в городе и, чтобы молодая жена не отвлекалась от хозяйства
и детей, передоверяет интимные стосунки куму, соседу или сельско-
му бобылю-инвалиду. Архивы синодального суда завалены дела-
ми «о прелюбодеяниях». Деревенская мораль была терпима к то-
му, что жены использовались в качестве залогового обязательства
под заем или аренду.
— Это когда? При крепостном праве?
— Нет, это в начале двадцатого века. В Гороховке, село у нас
под боком, один селянин, из местных, набрался до чертиков и по-
шел к местному кондуктору взять в долг еще вина. Кондуктор дал,
но… в обмен на его жену. Три года молодая женщина кочевала с ним
по городам и весям, прижила от него троих детей, и когда, изму-
ченная, постаревшая, вернулась к законному мужу в Гороховку, тот
ее избил и выгнал со двора только за то, что она лишний год про-
вела с кондуктором. С большим трудом, через решение волостного
суда, удалось заставить парня принять жену и детей в дом. Пред-
ставляешь, какая у нее жизнь после этого началась. И таких случаев
два вагона.
— М-да, поневоле задумаешься, прежде чем растворяться
в стосунках.
Кафешка работает до последнего клиента. Мы засиделись. Бар-
менша демонстративно поглядывает на часы. Пора двигаться.
— Интересно, у Вовчика его «таблетка» растворится?
— Как же, дождешься. Это тебе не аспирин упса, это просро-
ченное драже. Такое не растворяется, такое грызется зубами. У нее
корыстные соображения, она даже не склонна их скрывать.
— Ну да, Вовчик невыгулянный, скоро начнет тяготиться этой
плотной опекой, и кончится все банально…
Пашка тянется к сумке, пора уходить. Опять весь вечер о бабах.
Нет — чтобы о вечном, об искусстве. Пора двигаться. Пора.
Наши прогнозы не сбылись. Вовчик не сбежал от своей «та-
блетки», хотя, по слухам, она его гнобит. Аллу мы уже не видели