— Ну как я?
Приходится вставать с дивана и тащиться к зеркалу.
На меня смотрит ободряющее лицо тридцатилетней женщины.
Красивое лицо. Совсем красивое и… печаль. Моя печаль. Мое лицо.
В мешках гривен по сто.
— Любимая, мы тянемся к стеклу. Ты к зеркалу, а я на дно стакана…
Она опять хлопает себя по щекам.
— Кстати, насчет стакана, — подкрашивает губы, — поосторож-
ней, ты на молекулы распадаешься.
— Я хочу внести в наше общение романтические стосунки, иначе
все это превращается в спорт…
— Романтизм на стакане? — она целует меня в нос. Поправляет
коротенькую юбку. Мне опять ее хочется. Совсем хочется.
— Может, останешься? — вопрос в пустоту. Она меня не слышит.
— Спортсмен ты сносный, романтик — никудышный, — она ты-
кается мне в ухо холодным носом. — Слезай со стакана — форму по-
теряешь, спортсмен-романтик.
Уходит. Нос у нее холодный и влажный, как у здоровой суки.
Николаевские барышни добрые. Очень добрые, но в Херсоне до-
брее. В Николаеве чувствуется жесткость. Жесткость. Большая жест-
кость. В Питере они тоже жесткие, но без провинциального жлобства.
А в Москве…
— Все поставлено на деньги, — Светка опять дует пиво. Мы с ней
вчера помирились, и теперь она по привычке меня достает.
— В Москве сплошная быдлятина, романтизм поставлен на по-
ток…
Мы сидим под зонтиками. Угол Советской и Плехановской. Теле-
визор. Тетки задницы заголили. Бабье лето.
— Чего? Там тоже есть добрые девушки.
— Добрые давалки?
— Дура, при чем здесь секс…
Светка отвлеклась. Рассматривает симпатичную парочку. Па-
рень — пэтэушник с барсеткой, у барышни цилиндрическая форма.
Тело длиннее, чем ноги. Уродство, но лицо хорошее.
— Ты эстет. Твой межбрачный период затянется, — она допивает
свою бутылку.
Не люблю цилиндр. Кому нужны короткие ноги и длинное тело?
Никому. Совсем никому