Удар был сильный. Меня отнесло к противоположной стене. За-
тылком я ударился о мраморную плиту немецкого умывальника. Со-
стояние комы продолжалось 6 часов. Водка, нашатырь, эфирное мас-
ло — не помогло.
Пашка наотрез отказался оставлять меня в районной больнице
и привез в Николаев, к доктору в БСМП. Дождался, пока я очнулся,
и пошел с ним пить коньяк.
Неделю меня тошнило. Состояние прострации и депрессии сме-
няли друг друга. Кого-то я узнавал, кого-то не узнавал. Настойчиво
бредил, по словам доктора, какой-то «методичной розробкой». Потом
уснул на двое суток и проснулся уже здоровым.
На подоконнике цветы в графине. Тумбочка забита тетрапаком
сока. Яркий солнечный день. Входит доктор.
— С боевым крещением, психоаналитик. К тебе на прием паци-
ент просится.
В дверях Пашка. Похудел. Круги под глазами. Руки за спиной.
Протягивает сверток.
— Вот.
— Что, вот?
— Сублимировал.
— Что?
— Энергетику.
Разворачивает сверток, протягивает картину в подрамнике.
Светлый осенний день. Женское лицо за стеклом. Нос и лоб рас-
плющены о прозрачную поверхность. На губах блаженная, мечтатель-
ная улыбка.

Привал третий. Полковник

Не знаю, чем все это объяснить, но ему дозволено то, что другим
категорически запрещается.
Общественное мнение, которое охраняет моральные устои, он
приручил. И даже не приручил, а подчинил и заставил работать на се-
бя. До сих пор не понимаю, как ему удалось организовать свое бытие
по парижскому или бангкокскому подобию. Николаев совсем не пор-
ностолица мира, планка социального эпатажа здесь выше асфальта
не поднимается.