Привал второй.

Рорбах
Я у Пашки в мастерской. Старое здание худфонда на Инженер-
ной. Четвертый этаж, окна во двор. Тишина. Шум с проспекта сюда
не доходит. Теплый октябрьский вечер. Солнечный свет на пустых
стенах. Голые подрамники на полу.
Все Пашкины картинки забрал американец. Мастерская без них
выглядит казенно. Ощущение разрухи.
У Пашки пауза. Голые стены, как чистый лист. Надо начинать
с чистого листа. Новая жизнь с чистого листа. Я ему завидую и почти
понимаю. Тяжело начинать с чистого листа. Круг замкнулся, надо за-
быть вчерашний день, вырваться из него и идти вперед.
В течение недели он теребил меня по мобильнику. Спрашивал
о каких-то книгах, о расписании катеров на Косу, и вот сегодня, на-
конец-то, открытым текстом призвал к себе.
Ходит по мастерской. Большие шаги скрадывают пространство.
Помещение от этого кажется меньше. Курит свои вонючие ментоло-
вые сигареты. Молчит. Нервно молчит.
— Зря ты меня сегодня притащил. Тебе не помогут ни Сережа,
ни Петя, ни Вася. Ты сам должен переползти в завтрашний день. Ни-
кто тебе здесь не поможет. Мы все у тебя в прошлом.
На столе бутылка крымской «Мадеры» и яблоки. Пить совсем
не хочется. Откусываю яблоко, отворачиваюсь. От Пашкиных шагов
рябит в глазах.
— Ты можешь до конца жизни со мной беседы пробеседовать,
и не сдвинешься с места. Тебе надо другое.
— Что?
— Много есть разных инструментов.
— Напиться? Дури обкуриться?
— Хм, это самое простое, но ты на верном пути.
— В смысле?
— В смысле поиска выхода.
— Не томи.
Фу-у. Слава богу. Наконец-то остановился. Остановился у окна.
Его тень на фоне красного заката зловеща. Чувствую себя Мефисто-
фелем в кресле. Меня смешит ситуация. Она литературно-класси-
ческая, и в центре Николаева выглядит комично. Начинаю громко