Это погоня за химерой. Тяжело убеждать себя круглые сутки,
что ты счастлив. Совсем тяжело. Под вечер начинает пробивать ци-
низм, старческое брюзжание. Жизненный опыт побеждает романти-
ческое безумие, свежие краски тускнеют, логика и рационализм всту-
пают в свои права.
Привалы в турпоходе — коварное искушение. Достойно уйти с при-
вала — большое искусство, не каждый старый пердун им владеет.

Привал первый. Тинэйджеры

Николаевское музучилище. Оазис творчества. Все без понтов.
Хороший клуб. Я по-настоящему счастлив, что в него вхож. Никаких
вступительных взносов. Меня приняли сюда с улицы читать филосо-
фию, социологию, историю Украины и еще какую-то ересь, не помню
точно.
Свезло, как говаривал Шариков, совсем свезло.
Мне здесь нравится. Пианисты третьего курса брезгливо морщат-
ся, когда слышат компьютерный голос Глюкозы.
Детки — трудяги. Работают по 14 часов. Аура напряженного твор-
чества по старым коридорам. Отношения, как в американском кол-
ледже — неформальные. Все мои потуги придать своим занятиям
хоть какую-то форму — эфемерны. Форма тут не приживается. Она
отвергается с порога раз и навсегда. Поэтому наше общение прохо-
дит в режиме диалога. Философская иерархичная структура модули-
руется в музыкальную синусоиду. Аристотель, Кант и Гегель «звучат»
по-новому свежо. Меня это забавляет, но я иногда сбиваюсь с ритма и
«фальшивлю». Тогда они тускнеют, начинают ерзать, смотреть на ча-
сы, тактично кашлять («куда несешься, парень?»). Однако с каждой
парой мое исполнительское мастерство растет. Я это сам чувствую.
Они ко мне приходят раз в неделю. Приходят отдохнуть от трудов
праведных. Я их уважаю, но виду не даю.
Никакой итальянский гуманизм не залезет в голову, перегружен-
ную сольфеджио и теорией музыки.
Я их дразню. Мне нравится их дразнить. Они заводятся с пол-
оборота и ходят ко мне, как на репетицию. На философию ходить
безопасно. Здесь не обидят, не оскорбят. У меня комфортно. Потому
и ходят.